Фотоархив > На службе отечеству > Книга 3
Воспоминания Игоря Сергеевича Погребова
Началась война. Я — студент Ленинградского электротехнического института (ЛЭТИ) имени В. И. Ленина — добровольно вступил в Ленинградскую армию народного ополчения (ЛАНО) и 4 июля 1941 г. был зачислен в народную дружину. Для меня до сих пор наиболее памятными остаются первые месяцы Великой Отечественной войны и особенно дни участия в боевых операциях в сентябре-октябре 1941 г. в районе Невской Дубровки под Ленинградом.
По своей ожесточенности и продолжительности бои под Невской Дубровкой занимают особое место в боевых операциях не только под Ленинградом, но и во всей Великой Отечественной войне. Плацдарм, известный как «Невский пятачок», существовал
35
с августа 1941 г. по апрель 1942 г., то есть до того времени, когда река Нева начала вскрываться ото льда и когда исчезла возможность доставки подкреплений на плацдарм (в сентябре 1942 г. плацдарм на Невском пятачке был восстановлен; всего он действовал около 400 дней).
После того, как 8 сентября немцы захватили Шлиссельбург, находящийся у истоков Невы, и Ленинград оказался в кольце блокады, «Невский пятачок» оказался в наиболее удобном месте для прорыва блокады. Для немецких фашистов ликвидация «Пятачка» и прорыв фронта на Неве открывали возможность соединения с финскими войсками на Карельском перешейке.
Поэтому командование Ленинградского фронта и Ставка Верховного Главнокомандования придавали очень большое значение этому плацдарму на левом берегу Невы и перебрасывали все новые и новые воинские части на «Пятачок», чтобы не только удержать его, но и развить наступление, а затем прорвать блокаду.
В то время у всех ленинградцев только и было на устах: «а когда будет прорвана блокада?».
28 сентября 1941 г. наш Добровольческий батальон, занимавший вторую линию обороны в районе пригородов Ленинграда Дачное — Лигово, был снят с позиций, посажен на автомашины, перевезен через весь Ленинград с запада на восток и доставлен под Невскую Дубровку. Нас разместили в лесу, в километре от берега реки и стали готовить к переправе на левый берег. Ширина Невы в этом месте составляла около 500 м. Плацдарм имел протяженность вдоль реки около двух километров и в ширину — 500 метров; левый — вражеский берег был высоким и крутым, наш — низким и пологим.
Нам выдали по две противотанковые гранаты и «сухой» паек на трое суток, который состоял из трех больших сухарей и нескольких кусочков сахара; мы набили полные карманы патронами к нашим винтовкам канадского производства. Когда стемнело, и над рекой поднялся туман, нас группами по 8—10 человек вывели к переправам и стали размещать на понтонах и на лодках. Я попал на понтон.
Переправа прошла успешно, потерь в нашем десанте не было. Из-за сильного тумана немцы нас не заметили и не обстреляли, хотя постоянно запускали множество осветительных ракет. Ночь прошла относительно спокойно. Я занял вырытую кем-то до меня в обрыве берега удобную щель.
Утром мы начали наступать: вылезли из-под берега и поползли вперед. Встать во весь рост было невозможно: начался страшный обстрел из минометов, пулеметов и мелких орудий, в небе появились «юнкерсы». Атака захлебнулась, и мы отползли на исходные позиции. И не мудрено: у немцев вокруг «Невского пятачка» было
36
оборудовано несколько сотен (!) пристрелянных огневых точек, периодически работали несколько «ишаков» (шестиствольных крупнокалиберных минометов). А еще — более 20 «юнкерсов» в течение дня несколько раз обрабатывали позиции десанта. Да и численность немцев в этом районе значительно превышала численность наших войск.
Тем не менее, «Невский пятачок» жил, он жил долго, и все время оттягивал на себя немецко-фашистские силы с других участков фронта.
Боевые действия нашего батальона продолжались. Но 3 октября при очередной атаке я был ранен осколком от разорвавшейся невдалеке мины и еще с одним раненым переправился на правый берег Невы, а затем был эвакуирован в госпиталь в Ленинград.
После излечения меня направили в 37-ой отдельный дорожно-эксплуатационный батальон (ОДЭБ), который охранял и обслуживал Ладожскую Дорогу жизни. Она связывала блокированный Ленинград со всей страной. По ней шли в город вооружение, боеприпасы, продовольствие и обмундирование, обратно везли эвакуируемых жителей города. Меня поставили командиром отделения регулировщиков. Трудности были на каждом шагу: мороз до 30 градусов, непрерывный ветер, обильный снег, а сверху — вражеские самолеты. Трасса периодически выходила из строя. Лед не выдерживал прохождения сотен машин, терял прочность, и машины проваливались под лед. Приходилось прокладывать объезды. Отдых — в холодной палатке, питание — все тот же сухой паек. Одежда почти все время сырая. Да и фронт был рядом — до фашистских окопов на берегу было 8—10 километров. Оттуда враг вел огонь.
Как бесценно дороги были тогда для ленинградцев вооружение, боеприпасы и продовольствие, слагались легенды.
...С опасностью, со смертью пополам
Был доставляем хлеба каждый грамм...
Не зря старушка в булочной одной
Поправила беседовавших с нею:
— Хлеб, милые, не черный, он — ржаной,
Он ладожский, он белого белее.
Святой он. — И молитвенно старушка
Поцеловала черную горбушку.
И еще один знаменательный эпизод запомнился из той ледовой истории.
Был уже апрель 1942 года. Трасса практически закончила работу, так как лед таял не только на колее, но и вокруг, вода стояла по
37
колено. И тут в Кобону пришел вагон с луком. Целый вагон — представьте себе! Как он был дорог для ленинградцев, перенесших голодную зиму. Как быть? И вот шофера автомашин, которые уже не могли идти в Ленинград, предложили перенести лук через озеро на своих плечах, а это ни много, ни мало — 30 км. Каждый взял, сколько мог, взвалил на плечи и пошел вдоль вешек (которые еще держались). Это невозможно представить, комок к горлу подступает... Ленинградцы, измученные голодом и отсутствием витаминных продуктов, получили такой подарок!
Теперь трудно представить, как мы тогда все это выдерживали. Но наши девушки, а именно они составляли костяк регулировщиков, выстояли и победили! Я преклоняюсь перед этими девчатами, совершившими подвиг своей жизни во имя Ленинграда, во имя Победы. Среди них я нашел Антонину Дмитриевну, которая стала моей супругой, моим верным помощником на всю жизнь. Сейчас ее нет со мной. Мир ее праху.
С прорывом блокады Ленинграда и ее окончательной ликвидацией, наш 37-й ОДЭБ вместе со всей 42-й Армией пошел с боями на Запад, чтобы освободить районы Ленинградской и Новгородской областей, а затем — Прибалтику, ликвидировать Курляндскую группировку немецко-фашистских войск. Там я встретил День Победы. С медалями «За отвагу», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией» я вернулся в августе 1945 года в ЛЭТИ и продолжил учебу. К этим драгоценным медалям впоследствии добавился орден Отечественной войны I степени.
После окончания ЛЭТИ в 1950 году я был направлен с другими выпускниками нашей группы А. И. Сауковым и Ю. Ф. Тутуровым в подмосковный городок Дубна, где только что был образован новый институт (Гидротехническая лаборатория АН СССР — филиал института Атомной энергии АН СССР).
Однако в этом институте мы стали заниматься не основной тематикой — эксплуатацией и усовершенствованием гигантского синхроциклотрона на 700 МЭВ и исследованием частиц высоких энергий, а изучением термоядерных реакций при малых энергиях и модельными измерениями, необходимыми для расчетов первой водородной бомбы (сахаровской «слойки»).
Необходимо было, буквально на пустом месте и в сжатые сроки, оснастить лабораторию необходимым оборудованием и приборами и провести требуемые измерения.
Руководил нашим небольшим коллективом доктор физико-математических наук, впоследствии Герой Социалистического труда, Виктор Александрович Давиденко, о котором я и сейчас вспоминаю с теплотой и признательностью. Он научил нас
38
по-настоящему работать, привил упорство, целеустремленность, научную честность и другие качества, которые необходимы физику-экспериментатору при проведении исследований. Он одновременно являлся начальником физического сектора ВНИИЭФ.
Зная о важности и срочности нашей работы, мы часто сутками не выходили из лаборатории, пока не заканчивали эксперимент, иногда, уже под утро шли домой, удовлетворенные полученными результатами.
К началу 1953 года были получены основные экспериментальные результаты.
Я считаю, что только благодаря умелому руководству со стороны В.А. Давиденко, небольшому коллективу из семи человек (четыре ИТР и трое рабочих) удалось справиться с таким объемом работ за столь короткий промежуток времени: измерить сечения Д-Д и Д-Т реакций при малых энергиях и изучить кинетику некоторых процессов на модельных сборках.
В августе 1953 года первый термоядерный заряд был успешно испытан.
За новые данные, которые были получены в наших исследованиях и сыграли определенную роль при создании этого заряда, мне и другим сотрудникам нашей группы была присуждена Государственная (Сталинская) премия.
В 1955 году, в связи с образованием на Урале нового института (теперь РФЯЦ-ВНИИТФ) и в связи с тем, что тематика нашей группы совпадала с тематикой вновь создаваемого института, некоторые сотрудники нашей группы, в том числе и я, выразившие желание поехать на Урал, были переведены в новый институт.
Об этом прекрасном уголке Урала, о первых годах работы здесь мы вместе с И. С. Анисимовым подробно поведали в статье «Здесь зарождался ядерный центр», опубликованной Саровским журналом «Атом» в 3-м номере за 1996 г.
Первые годы физическим сектором в новом институте руководил кандидат физико-математических наук Виктор Юлианович Гаврилов, до этого работавший во ВНИИЭФ.
1956—1958 годы ушли на создание экспериментальной базы, восстановление и запуск привезенного из Дубны и Арзамаса-16 оборудования и установок, на комплектование коллективов отделов и лабораторий.
Значительно возросла роль сектора в институте в 60-е и последующие годы. Этому способствовали: приход нового начальника — доктора физико-математических наук Юрия Ароновича Зысина и начавшиеся в сентябре 1961 года испытания ядерных зарядов на полигонах, в которых сектор принимал самое активное участие.
39
Мне Юрий Аронович предложил стать его первым заместителем и одновременно начать новое направление по созданию импульсного ядерного реактора. Я согласился, хотя и знал, что это будет нелегко.
И снова, как это было в Дубне в 1950 году, необходимо было подобрать коллектив и создать «на пустом» месте экспериментальную базу.
Мне довольно быстро удалось сформировать коллектив лаборатории из молодых, но толковых и добросовестных специалистов, которые быстро включились в работу, и уже через три года, в 1964 году, были получены первые импульсы мощного гамма-нейтронного излучения — в стране заработал первый импульсный реактор БАРС.
В 1968 году я возглавил отдел, в состав которого вошли лаборатории, оснащенные реакторами ИГРИК, ЯГУАР, ЭБР и другими. Так как в то время исследования на этих установках были очень актуальными, были созданы еще пять реакторов типа БАРС, которыми были оснащены другие институты нашей отрасли.
Экспериментальные исследования этих установок, и обобщение результатов, полученных на них, легли в основу моих кандидатской (в 1965 году) и докторской (в 1988 году) диссертаций.
Я счастлив, что мой труд был отмечен второй Государственной премией (в 1978 году), орденом Трудового Красного Знамени и медалями.
Мы проработали вместе с Юрием Ароновичем 18 лет в полном согласии, взаимно обогащая друг друга. После его кончины в 1978 году я был назначен начальником НИО-5.
Я хорошо представлял себе задачи отделов и лабораторий, обязанности свои и коллективов, так как проработал здесь почти четверть века, но теперь на мои плечи легла огромная ответственность за порученное дело, за труд большого коллектива. И я постарался оправдать высокое доверие.
Сейчас, находясь на заслуженном отдыхе, я продолжаю трудиться в меру сил и отдаю себе отчет: все, что надо было совершить, я постарался исполнить с честью.
40