Фотоархив > На службе отечеству > Книга 3
Воспоминания Бориса Ивановича Костромина
В конце мая 1942 г. я закончил среднюю школу в г. Нижний Тагил. Последний школьный год совпал с первым годом Великой Отечественной войны, что наложило отпечаток на все стороны школьной жизни и определило выбор ориентиров на последующий период. Самым, пожалуй, уважаемым преподавателем в 10-м классе был военрук — участник войны с Финляндией. Помимо занятий, на которых мы слушали его, затаив дыхание, он организовывал встречи с командным составом расположенной неподалеку танковой части. Все это
134
подсказывало нам ответ на вопрос — куда идти? ...
12-го июня 1942 г., как сейчас помню, я со сверстниками отправился в г.Миасс, куда эвакуировалась с Украины Васильковская авиационная школа. По улочкам и площадям старинного, как и наш Нижний Тагил, городка маршировали колонны курсантов. И песня такая нам приятная запомнилась, которую они пели:
Там, где пехота не пройдет,
И бронепоезд не промчится,
Угрюмый танк не проползет, —
Там пролетит стальная птица!
Но наши восторги вскоре оборвались: в связи с малой потребностью авиации наш набор расформировали. Командир роты предложил мне продолжить учебу в танковом училище. Я это предложение принял и тут же с небольшой группой курсантов отбыл в Челябинск. Вслед за нами покинула Миасс и вся остальная масса курсантов, их направили в пехотные училища в Тюмень. Но им вскоре пришлось рядовыми отбыть на фронт — этого требовала тревожная обстановка под Сталинградом.
Челябинское танковое училище в тот период было ориентировано на подготовку старших механиков-водителей тяжелых танков «КВ» и, отчасти, — командиров этих машин. Особенностью экипажей танка КВ-1 и его модификаций, которыми комплектовались гвардейские танковые полки прорыва, было наличие в экипаже 4—5 человек двух офицеров: командира и старшего механика-водителя.
Учебная рота, в которую я был зачислен, состояла преимущественно из выпускников авиационных спецшкол Свердловска, Минска, Киева, прошедших как и мы, «транзитом» через авиаучилища.
На условия учебы, быта нашей учебы, естественно, сказывалось общее положение в стране. Располагалось училище в помещениях, где раньше стоял артиллерийский полк на конной тяге: учебные классы размещались в плохо отапливаемых помещениях, а столовая — в бывшей конюшне с земляным полом. Не удивительно, на учебных макетах двигателя, коробки перемены передач, главного и бортового фрикциона зимой лежал иней. Самым теплым местом была казарма.
В такой ситуации очень кстати оказался подарок от родителей — шерстяные носки, которые привез отец Иван Тихонович к моему 18-летию. Он служил солдатом в первую мировую войну в Прибалтике, а после Октябрьской революции — в Красной Армии воевал против полчищ Юденича. Он прекрасно знал, что надобно на войне: вместе с носками он привез еще и шапку-ушанку.
А наша учеба продвигалась. Песни мы пели уже иные:
135
Страна дала нам грозные машины,
Мы будем бить по злобному врагу.
Вперед, танкист, в суровую годину,
Вперед, танкист — питомец ЧТУ!
Пели мы эту песню на мотив «Броня крепка и танки наши быстры», а слова подобрал наш брат-курсант Челябинского танкового училища.
В конце июня 1943 г. закончилась учеба, мне было присвоено звание техник-лейтенант. Вместе с офицерами-артиллеристами нас направили в самоходные артиллерийские полки на установки СУ-152, которые представляли из себя гаубицу-пушку калибра 152 мм, смонтированную на шасси танка КВ.
Наш экипаж получил машину, погрузился на железнодорожную платформу и эшелоном в составе 21 машины отправился на запад.
Некоторое время мы провели в г. Пушкино, в Подмосковье, где шла «притирка» экипажей с выходом на полигон и учебными стрельбами. Затем переместились в район Тулы на пополнение частей, прибывших туда на формировку после Орловско-Курской битвы.
Я был направлен в 19-й танковый корпус, действовавший на 4-м Украинском фронте, при этом мы расстались с командиром самоходки Кухаренко. В 32-ю танковую бригаду, состоявшей из тридцатьчетверок, пришло пополнение — пять танков КВ-1, которые мне с выпускниками ЧТУ надлежало принять.
В феврале 1944 г. по железной дороге мы доставили технику из г. Мелитополя на станцию Партизан, откуда двинулись своим ходом на выжидательную позицию. Рота наших тяжёлых танков из 32-й бригады перешла в состав 1452-го самоходного артполка, которому предстояло прорывать немецко-фашистскую оборону на знаменитом Перекопском перешейке, чтобы освободить Крым.
Излишне говорить, как мы волновались, особенно я — ведь предстоял первый мой бой, боевая проверка того, чему меня учили, к чему я готовился, что от меня ожидало командование. Материальная часть, то есть то, за что я конкретно отвечал, была готова, это была надёжная уральская техника, но что находилось впереди, что нас ожидало? — вот вопрос.
Для изучения обстановки командиры машин и старшие механики — водители выезжали на рекогносцировку, на Турецкий вал. Я слышал о нём, но что именно представлял он — точно не знал. Оказывается, что вал был высотой 10 метров, длиной 11 километров, а ещё
136
параллельно шёл ров глубиной 10 метров. Вот такое препятствие, сооружённое ещё в XV веке турками, тогдашними властителями Крыма, предстояло нам преодолеть. На рекогносцировке мы ознакомились с характером обороны противника: наличием минных полей перед немецкими окопами, сделанных проходов для танков и другими сложными особенностями. Конечно, позже, в ходе наступления выявилось и многое другое, реальная обстановка оказалась ещё сложнее; так противотанковые мины ожидали нас не только перед первой линией обороны, но и за ней.
И вот началось... В ночь на 8 апреля наши танки вышли на исходные позиции и на рассвете, поддерживая соединения 2-й гвардейской армии, после артиллерийской подготовки пошли в атаку, стреляя на ходу. Судя по разрывам снарядов вблизи от нас, противник отвечал тем же. Бои завязались жаркие, враг и не думал отходить. Сюрпризы встречали нас на каждом метре. Танкисты и гвардейская пехота упорно шли вперёд.
А нас ожидала неудача: вскоре танк содрогнулся от взрыва, затем немедленно последовал второй взрыв... После приказа командира «Назад!» в нас угодил еще один снаряд и тут уже двигатель остановился. Почему? — Причину выявили, как только открыли люк аварийного спасения (ЛАС): танк сидел днищем на грунте.
Что делать? Под прикрытием дымовой завесы экипаж выскочил из машины для детального осмотра. Оказалось — обе гусеницы перебиты, опорные катки погрузились в землю. Одна гусеница сложилась вдвое и заклинила ведущее колесо, отчего и заглох двигатель.
Из-за особенностей рельефа противник нам не был виден. Находившиеся поблизости танки остановились из-за опасности подорваться на минах, так что оставалось, как говорится, ждать у моря погоды. Активность проявлял только один экипаж, их танк выскочил на возвышенность, он своим огнем поддерживал пехоту, которая медленно шла вперед. Мы подготовили свой танк к эвакуации. А тот танк после нескольких выстрелов ответным огнем был сожжен. Тем временем танкисты свою задачу выполнили. В ходе дальнейших трехдневных боев глубоко эшелонированная и развитая (как позже выяснилось, она состояла из четырех полос) оборона была прорвана и 11 апреля танки нашего 19-го корпуса вырвались на оперативный простор, освободили город и железнодорожный узел Джанкой и развернули наступление на Симферополь.
А я, вскоре после этого, в боевых условиях был ранен и отправлен в корпусной госпиталь, что находился в одном из сел Херсонской области. Лечился я целый месяц. За это время Крымская операция завершилась полным разгромом немецко-фашистской 17-й армии; наш 19-й танковый корпус отличился при освобождении
137
Симферополя, Севастополя и закончил операции на мысе Херсонесе взятием в плен последних 20-ти тысяч пленных. Вернулся я в свою часть, с которой выехал в Тулу на формировку.
По прибытии в Тульские танковые лагеря группа офицеров, в том числе мой будущий командир машины лейтенант Емелин и я, были представлены подполковнику Земляному, командиру 8-го гвардейского танкового полка, который прибыл сюда после разгрома Корсунь-Шевченковской группировки. Подполковник поинтересовался, все ли участвовали в боях. Заметив на моей руке повязку, которую я носил какое-то время после госпиталя, он осведомился о причине и предложил пожать его руку. «Испытание» я выдержал. Через некоторое время для полка прибыла техника — танки КВ-122 (ИС-2) и личный состав для доукомплектования экипажей. В нашем танке возник своего рода «интернационал»: командир машины и я — русские, наводчик орудия — азербайджанец, младший механик — водитель (он же заряжающий) — поляк. Но различия эти не имели никакого значения ни для службы, ни для боевой дружбы.
В июле 1944 г. полк погрузился в эшелон и направился в расположение 1 Прибалтийского фронта, который в это время вместе с другими фронтами освобождал Белоруссию.
От г. Полоцка, где мы выгрузились, до места будущих наших боевых действий (район г. Биржей) насчитывалось 300 километров, которые полку в составе 19-го танкового корпуса (командир — генерал-лейтенант Васильев И. Д.) предстояло преодолеть своим ходом, так как противник при отступлении разрушил железнодорожный путь. Ситуация на этом участке фронта заставляла нас торопиться: во вражеском окружении оказалась одна дивизия 2-й гвардейской армии. Поэтому наши танки двигались днем и ночью в течение трех суток. 4-го августа мы были на тыловых путях фронта.
Задача, поставленная корпусу в целом и полку в частности, была выполнена в течение пяти суток — противник был отброшен за реку Мемель. В последующие дни полк был привлечен к наступлению на Ригу с юга, но затем планы были изменены: надлежало скрытно переместиться на 100—120 км в западном направлении с целью воспрепятствовать попыткам выхода противника из Прибалтики в Пруссию.
Бои и здесь были ожесточенные, так как немцы понимали, что за их спиной — их собственная страна, их «рейх», который надо защищать, не щадя самой жизни. А мы, танкисты, оказались на острие советского наступления. Наш экипаж тоже не ударил в грязь лицом. Про нас, наш «интернационал» писала фронтовая газета 1-го Прибалтийского «Вперед на врага», что мы огнем и гусеницами уничтожили в тех боях один танк, четыре орудия, десять автомобилей с солдатами
138
численностью около 100 человек.
Осенью 19-й танковый корпус был передан в состав 2-го Прибалтийского фронта, где командующим в то время был генерал армии Еременко А. И. (им был подписан приказ от 14-го декабря 1944 г. о присвоении мне звания старший техник-лейтенант). К этому времени произошла смена машины и экипажа: по ранению выбыли командир танка и наводчик орудия, а танк был отправлен на сборный пункт аварийных машин (СПАМ). В новом экипаже также был «интернационал»: командир танка — белорус, наводчик — еврей, заряжающий — татарин и я — русский. Но по-прежнему, эти различия не имели никакого значения для службы и боя.
Боевой задачей фронта и входящих в его состав соединений и частей ставилось расчленение и уничтожение Курляндской группировки фашистов в количестве 26-ти дивизий.
Нашему танковому корпусу предстояло действовать из района г. Нобеле (юго-западнее Елгавы) в направлении г. Тукумс. то есть в центре наших наступающих войск.
Необходимого преимущества в людской силе и технике для ведения наступления на такую сильную группировку у нас не было. Пользуясь большой плотностью войск в обороне при незначительной протяженности обороняемого участка (между городами Лиепая и Тукумс) противник маневрировал своими частями, перебрасывая с пассивных участков на угрожаемые направления. Положение наших, наступающих войск осложнялось наличием большого количества естественных препятствий (реки, озера, болота) и возможностью устройства засад.
Об эффективности засад в танковых боях убедительно говорит пример одного из экипажей нашего полка. Из засады он уничтожил пять немецких танков и не дал возможности большой группировке фашистских войск прорвать окружение в районе г. Бене с целью вывода своих войск в Пруссию для защиты собственно Германии. И это при том, что наши тяжелые танки КВ-122 были способны поразить любой немецкий танк и самоходную установку, но уступали им в скорострельности. Так как немецкие танковые пушки калибра 88 мм вели огонь унитарными снарядами, а у наших пушек калибра 122 мм снаряд и гильза подавались в ствол раздельно. Наша задача сводилась к тому, чтобы выстрелить первыми и выстрелить наверняка, а это можно достигнуть только стрельбой с остановкой.
Схватки становились все ожесточеннее, особенно к концу года. День 26 декабря 1944 г. был трагичным и не только для нашего экипажа, но и для всего полка: за считанные минуты выбыло из строя три танка. Случилось это так. Проводя разведку боем вблизи скрытно расположенного противника, мы оказались под ударами танковых
139
орудий и полевой артиллерии противника как с фронта, так и с левого фланга. Экипажу удалось обнаружить цели и сделать два выстрела на их поражение. Одновременно попаданием в борт у нас был выведен из строя двигатель, при втором попадании я был ранен в плечо и ногу. У экипажа оставался один выход — покинуть танк, поскольку пламя из моторного на боевое отделение еще не перешло. Вне танка от выстрела снайпера погиб командир — младший лейтенант Заможский, который пытался оказать помощь раненому заместителю командира полка, покинувшему другой загоревшийся танк.
Я со своими ранениями был направлен в госпиталь, оттуда, после излечения, — в распоряжение командования Уральского военного округа. В начале мая 1945 г. я получил назначение на должность заместителя командира роты по технической части в учебный танковый полк в Челябинске.
Конечно, после двух ранений и всех испытаний войны мое здоровье не соответствовало требованиям военной службы в мирное время, тем более в учебном полку и я в сентябре 1945 г. уволился в запас по состоянию здоровья.
После увольнения из армии я поступил в Уральский политехнический институт, который успешно закончил в 1951 г. по специальности «Подъемно-транспортные машины». На должность старшего инженера-инспектора по котлонадзору при предприятии п/я 0215 я был назначен в январе 1959 г. К этому времени у меня накопился пятилетний стаж работы в ведомственном органе технического надзора.
Почти с первых шагов появились претензии к строителям, а затем и к работникам института. При поддержке горкома партии вопросы решались в пользу дела. Вскоре состоялось совмещение функций контроля по котлонадзору и газовому надзору.
Директор предприятия Д. Е. Васильев насчет этого высказался так, что надо ориентироваться не на количество инспекторов, а на качество их работы. Приказом Министра Е. П. Славского на нашу инспекцию был уже директивно возложен надзор за соблюдением правил при проектировании, строительстве и эксплуатации объектов газового хозяйства. Серьезным испытанием стало принятие решения по устранению дефектов, допущенных заводом-изготовителем паровых котлов, которые были поставлены в собранном виде для расширения котельных города и 9-й площадки. В конечном счете, на предприятии появились паровые котлы с присоединением труб к барабанам вальцовкой и сваркой. Подобных случаев и соответственно компромиссных решений было немало. Некоторые меры были обусловлены происшествиями. Из уроков незамедлительно делались выводы. Так, в связи с гибелью в совхозе Береговом в 1964 г. двух рабочих при работе с автокраном К-51, была осуществлена блокировка тормоза,
140
позволяющая синхронизировать его действия с механизмом подъема груза.
Мероприятия организационного и технического порядка позволяли держать в течение многих лет аварийность и травматизм «на нуле», обеспечивать, как говорится, «порядок в танковых войсках». С точки зрения инспекции Министерства наше предприятие было благополучным. Можно добавить, что репутация эта являлась заслуженной, и это было результатом принципиальной профилактической работы инспекции. Уместно заметить, что эта ответственная деятельность постоянно сопровождалась общественной работой. Некоторые поручения, как например, избрание секретарем парткома Управления института отнимали очень много сил и времени.
На этом фоне, уходя в 1991 г. на пенсию, можно сказать: «Я сделал все, что смог. Пусть другие попробуют сделать лучше».
Б.И. КОСТРОМИН
141