Фотоархив > На службе отечеству > Книга 2
Рассказ Веры Наумовны АФАНАСЬЕВОЙ
— Я родилась на юге Украины, в селе Голая Пристань, как поется в песне, — «... в степи под Херсоном». Когда началась война, мне было три года, а родителей, как и других работников совхоза, собирались отправлять на восток. Но эшелон не успели отправить — пришли немцы, они наш эшелон погнали на Запад. Ехали через Карпаты.
Конечно, в моей памяти о том времени почти ничего не сохранилось. Мне мама о том рассказывала. Через Карпатские горы приехали в Польшу. Где-то нас высадили из вагонов, согнали в лагерь. Расселили в бараках. Детей отобрали от родителей и поместили в отдельный барак.
Этот момент я помню. В бараке постоянно стоял страшный шум; дети плакали, надзиратели на нас кричали и били. Кормили мало и плохо, большинство от голода опухли.
Матери наши еще больше переживали. И вот они решились — прорвались к нам, а затем через проволочные награждения — из лагеря. Бежали лесом, полем, ночевали в стоге сена. Недалеко был хутор. Поляки нас привечали, кормили, укрывали.
Хорошо: помню — кругом был лес, горы, так красиво. Рядом — небольшой
196
город Шестаков. Вскоре приехали какие-то люди, нас построили, и они стали осматривать всех. Мама рассказывала, что выбирали тех, кто был без детей или у кого был лишь один ребенок. Господа эти ходили по рядам с нагайкой, заставляли раскрывать рот — смотрели по зубам — молоды или стары, здоровы ли.
Нас выбрала жена одного немецкого помещика. Увезла под Кенигсберг. Местечко называлось Коцерка. В большой усадьбе были спирт завод, животноводческие фермы, вокруг — поля с посевами пшеницы, свеклы, картофеля.
Поселили всех в сарае, там устроили нары, а нам с мамой дали клетушку в подвале. Мама работала дояркой. Коров у хозяина было много, поэтому работать приходилось очень много. Мама уходила очень рано, бросала меня одну и было хорошо, если она оставляла какую-нибудь еду — кусочек хлеба, молока в бутылке. Желание поесть, чувство голода преследовало меня и таких, как я. Целыми днями я бродила по усадьбе и вокруг нее. Забиралась в сад, что был у костела, собирала вишни и яблоки, но и оттуда прогоняли. Случалось, что нам подбрасывали негодную, может, отравленную пищу, и ребята умирали. Нам матери строго наказывали ничего не брать у хозяйки. Всех нас заставляли работать. Скоро и мне нашли занятие: я должна была ходить за хозяином, и если он ронял свою палку, — то поднимать ее и подавать ему, так как он из-за своей полноты не мог нагибаться.
Все, что производилось в хозяйстве — спирт, мясо, зерно, картофель, овощи, молоко и молочные продукты, — все хозяева отправляли в Кенигсберг, на нужды армии и города. А иностранным рабочим и их детям не оставляли ничего. Кормили недоброкачественными продуктами, тем, чем кормили скот. Хозяйка имения или фрау, как ее все называли, строго следила, чтобы доярки не трогали молоко, чтобы рабочие не «баловались» продуктами, которые шли на продажу.
Время от времени русским рабочим и их детям давали одежду. Это были какие-то поношенные вещи. Мне запомнились деревянные колодки на ноги.
Письма писать не разрешалось. Встречаться с угнанными из Советского Союза тоже не удавалось.
Помню, как налетели наши самолеты, бомбили усадьбу. К концу войны налеты были чаще. Было страшно — рушились дома, загорались постройки, убивало людей. Но мама успокаивала: «Это наши идут, доченька, значит, скоро войне конец и нашим мученьям тоже конец придет».
Приходила с работы мама поздно, Я радовалась и ее приходу, и тому, что она приносила что-нибудь из еды — хлеба или молока. Рассказывала, как тяжело приходилось и по работе, и по отношению хозяев и их помощников. Она часто плакала: тяжелый труд, грубости хозяев, голод. Как каторжникам, всем на руке делали наколками номер. Был такой позорный номер и у мамы (после войны она попросила медиков, и они ей его вырезали). Жили как рабы.
197
Я до сих пор — прошло больше полувека — с содроганием вспоминаю то время, то место, тех людей.
С приближением фронта, весной 1945 года, усилилась в усадьбе паника. Все удрали, остались только 4 человека — все наши. Мама отвязала коров, выпустила их и мы с мамой переселились в хозяйский дом. Некоторое время жили в напряжении, в ожидании. И однажды ночью они пришли. Это была небольшая группа советских разведчиков в маскхалатах
Потом пришло много наших войск — на конях, на машинах. Мама передала командиру ключи от спиртзавода. Мне запомнился какой-то хаос: одни туда, другие — сюда. Мы поехали на вокзал. Поезда переполнены. Ехали на подножках, на буферах. Ночью были нападения, убийства.
Война много бед принесла людям. Я была маленькой, многого не понимала, но тогда, на чужбине, я узнала, что такое страх. Страх за свою жизнь, за жизнь мамы. Когда пришли фашисты, они сгоняли людей, убивали детей. Позже, под Кенигсбергом, я боялась, что хозяева прикончат нас, убегая со своей армией. Потом переживала, что свои самолеты сбросят на нас бомбы...
Добрались до Киева, потом до Херсона. Ходили на базар, чтобы кого— нибудь из родным разыскать — там встретили двоюродную сестру мамы, которая помогла найти ее брата и сестру Потом перебрались через Днепр в Збурьевку, где, наконец, соединились с бабушкой и дедушкой, они плакали; считали что мы погибли.
Скоро пришла Победа, праздник радости и слез.
Надо было устраивать жизнь. Мама завербовалась и уехала работать на виноградниках в Крым; я осталась у бабушки, пошла в 1-й класс. Через год мама меня забрала. Жили около Гурфуза, а затем переехали под Симферополь. В 1951 г. нашелся мой папа, фронтовик; он забрал меня к себе, под Одессу. Я у него недолго жила, вернулась к маме. Выросла. Там в 1957 г. вышла замуж за своего одноклассника, он увез меня сюда, на стройку, где служил в автополку (когда он умер, я в 1972 г. вышла замуж вторично — за Г. С. Афанасьева, преподавателя училища).
В выборе профессии главным сказалось наставление мамы; быть хозяйкой в доме, в семье, готовить пищу так, чтобы людям понравилось. И еще: кто придет к тебе — не жалей куска хлеба, хоть чаем напои.
Я сначала работала в 1-м отделении совхоза «Береговой», потом здесь — в столовой №1 — учеником повара. Это была большая школа. Я уже как— то рассказывала об этом корреспондентам газеты.
Проучившись 6 месяцев сдала на 4-й разряд. Работала по 12 часов. Машин на кухне не было никаких. В 1-м поселке имелась только одна стоповая, питалось в ней много народу. Сколько перечистила овощей, картофеля!.. Вместо холодильников продукты хранили в ямах со льдом. В день по несколько десятков килограммов мясным и рыбных продуктов готовили. Посуду мыли сами.
198
В последующем трудилась поваром, заведующей производством и заведующей стоповой на 9-й площадке. За время работы в ОРСе меня посылали на учебу. Особенно много мне дали высшие кулинарные курсы в Ленинграде. Я получила самую высшую квалификацию. Многому научилась и здесь, у К. Ф. Коренской, я благодарна ей.
В 1969 г. перешла в профессионально-техническое училище (теперь это лицей) мастером производственного обучения. Готовила кулинаров-поваров, это, в основном, девушки, наши, городские. Смотрю я на них и удивляюсь — все у них есть, но они не дорожат этим, не радуются легкой и сытой жизни своей. Вспоминаю свое детство — жуткие годы в услужении у немцев, голод, холод, унижение. Когда я, слышу или пою песню «Давно мы дома не были», то слова «...в Германии, в Германии, в далекой стороне», я переиначиваю на другой лад: «...в Германии, в Германии, в проклятой стороне».
Мы заканчиваем беседу. У дверей Веру Наумовну ожидают парни из ее группы поваров-кулинаров. Она привычно быстро дала задание одному, сделала замечание другому, и, обернувшись ко мне, продолжила разговор:
— Мама недолго пожила. Ее здоровье подорвала подневольная работа у фашистов — она называла эту работу адом.
И, глядя на уходящих ребят, закончила:
— Не знают эти ребята, не ценят того, что им завоевало старшее поколение, чего добились для них родители в годы далекой войны против фашизма...
Ей скоро на пенсию. За плечами безрадостное детство, многолетний труд, из них последние годы — в профтехучилище и лицее, она специалист высшей категории, опытный преподаватель, воспитатель.
199